Amber Necklace   tea cups with lids

Ответ Кальвина Садолето

7
Июль
2013

Жан Кальвин
Джакопо Садолето, кардиналу

Приветствую Вас!

В сообществе ученых людей нашего века образованность и изысканное красноречие Вашего превосходительства заслуженно обеспечили Вам место среди тех немногих истинных любителей свободных искусств, на которых смотрят с почтением и благоговением, и потому я с большой неохотой выношу Ваше имя на суд ученого мира и обращаюсь к Вам с настоящим увещеванием. В действительности же я не стал бы делать этого, если бы не вынудившая меня крайняя необходимость. Ибо известно мне, что были бы достойны порицания нападки на человека, литературные работы которого заслуживают всяческой похвалы, и понимаю я, каким ненавистным стану для всего образованного мира, поверь они в то, что движет мной исключительно страстное желание, а не законное основание обратить мое перо против того, кого за его замечательные способности – и не без оснований – считают достойным любви и почитания. Однако я верю, что после объяснения сути предпринятого мною дела не только я буду освобожден от всякой вины, но и не останется ни единого человека, который не согласится с тем, что оставить дело, за которое я взялся, означает не исполнить своего долга.

Недавно Вы обратились к Сенату и гражданам Женевы в письме, где осторожно пытались выяснить, не желают ли они, однажды освободившись от ига римского понтифика, согласиться на то, чтобы такое иго было навязано им вновь. Поскольку не представлялось целесообразным ранить чувства тех людей, благорасположение которых необходимо Вам для достижения своей цели, в своем письме Вы выступили в роли искусного ходатая, стараясь утешить их изобилием лести, дабы склонить их на свою сторону. Поношение же и горечь направили Вы против тех, чьи усилия привели к восстанию против тирании (и в послании сем Вы яростно набросились на тех, которые «под видом Евангелия использовали нечистые способы, чтобы подтолкнуть город к тому», что Вы, весьма сокрушаясь о том, называли «извращением религии и церкви»). Однако, Садолето, должен я признать, что принадлежу к числу тех, которых Вы с такой злобой атакуете и клеймите. Еще прежде, чем я был приглашен в Женеву, там уже было утверждено нынешнее вероисповедание и исправлена форма церковного правления. И все же не только потому, что я приветствовал эти изменения, но и потому что я старался изо всех сил сохранить и упрочить начатое Вире и Фарелем, я ныне не представляю возможным отделить их дело от моего. Если бы Ваши нападки касались только меня лично, то я бы с легкостью простил их ввиду Вашей учености и в знак почитания Вашего труда. Но когда я вижу, что служению моему, к которому Бог призвал меня, в котором утвердил и которое хранит, наносится вред, мое молчание и попустительство здесь стало бы предательством, а не проявлением терпения.

В той церкви я нес служение учителя, а затем пастыря. У меня есть право утверждать, что я был законно призван к этому служению. Нет нужды сейчас подробно пояснять, насколько верно и прилежно исполнил я свой труд. Проницательность, образованность, рассудительность, умение и даже усердие не буду ставить я себе в заслугу, но то, над чем я трудился с искренностью, которая приличествует мне в служении Господу, поистине позволяет мне взывать ко Христу, моему Судье, и ко всем Его ангелам, да и все благочестивые люди будут свидетельствовать в мою пользу. И если бы я в молчании позволил Вам уничтожить и опорочить это служение, которое представляется Божьим служением (и истинность сего подтвердится после изучения настоящего дела), то разве остался бы хоть один человек, не осудивший такое молчание как предательство? По этой причине всякому видно, что мой долг, моя обязанность – ответить на Ваши обвинения, если я не хочу уклониться вероломно и  предать тем самым дело, возложенное на меня Господом.

Хотя ныне женевская церковь не находится на моем попечении, это обстоятельство не препятствует мне окружить ее отеческой любовью, поскольку, вверив мне эту церковь, Бог соделал меня верным ей навечно. И теперь, когда я вижу, что церкви, безопасность которой Господь по Своему изволению сделал моей первостепенной заботой, уготована ловушка и что над ней нависла серьезная опасность, – кто смеет советовать мне оставаться в молчании и нерадении касательно этого вопроса? Как же бездушно, спрашиваю я, было бы закрыть глаза и колебаться, видя надвигающееся разрушение тех, чью жизнь вы обязаны неусыпно охранять и беречь? Однако говорить что-либо еще по сему вопросу было бы излишним, поскольку Вы сами словами своими избавили меня от затруднений. Ибо если соседство с Женевой, причем не самое близкое, понудило Вас к тому, чтобы, желая выразить свою любовь к ее гражданам, без колебаний столь яростно нападать на меня лично и мое имя, то, несомненно, по законам человеческим и мне позволено позаботиться об общественном благе города, который вверен мне по долгу, намного превышающему долг соседства, и противиться Вашим советам и стараниям, которые, не сомневаюсь, ведут к его разрушению. Кроме того, даже если, не обращая ни малейшего внимания на женевскую церковь (хотя, безусловно, я не могу отказаться от такой ответственности, как и не могу отказаться от собственной души), предположить, что движим я был не своей любовью к ней, – все равно, когда на мое служение (которое, знаю я, от Христа, и я при необходимости буду защищать его собственной кровью) вероломно клевещут и нападают, как я могу притворяться, что ничего не видел?

Таким образом, не только беспристрастные читатели, но и лично Вы, Садолето, можете судить, насколько многочисленны и обоснованны причины, вынудившие меня вступить в это противоборство, если только противоборством можно называть простую и бесстрастную защиту моей невиновности в ответ на Вашу клевету и обвинения. Я говорю о своей невиновности, хотя не могу защищать лишь себя и отстраниться от своих соратников, с которыми я настолько объединил свои усилия в этом предприятии, что готов принять на себя все укоры, произнесенные в их адрес. Те чувства, которые я испытываю к Вам, взявшись за это дело, я обнаружу посредством того, как буду вести его. Ибо я буду действовать так, чтобы все могли увидеть, что у меня не только есть огромное преимущество пред Вами в добродетели и справедливости этого дела, в добросовестности и честности, сердечной искренности и безупречности речи, но также что я значительно преуспел по сравнению с Вами в том, чтобы оставаться смиренным и сдержанным. Нет сомнения, что некоторые слова будут жалом или острым кинжалом для Вашего разума, но мое стремление суть в том, чтобы, прежде всего, не позволить жестоким словам сорваться с моих уст, если только несправедливость обвинений, ранее предъявленных мне, или же крайняя необходимость в ходе нашего дела не вызовут их; а также чтобы не допустить всякой грубости, которая может стать равной несдержанности или сильному душевному волнению и, принятая простыми умами за раздражительность, может оскорбить их.

И если бы Вы имели дело с любым другим человеком, то он бы, без сомнения, начал с того самого аргумента, которым я решил всецело пренебречь. Он бы, не усомнившись ни на мгновенье, начал с Вашей манеры изложения письма и ясно показал, что цель труда Вашего – отнюдь не та, которую Вы называете. Поскольку, если бы не ваша репутация, которую Вы заслужили своим беспристрастием, было бы несколько подозрительным, что чужеземец, не имевший доселе никаких контактов с гражданами Женевы, вдруг заявляет о своем столь сильном к ним расположении, признаков которого ранее совсем не наблюдалось. И, кроме того, впитавши в себя почти что с детства папистские науки (которые сейчас изучаются при римском дворе, давая обильную почву для обмана и мошенничества), получивши образование у ног Климента и, более того, будучи избраны ныне кардиналом, Вы обладаете множеством тех характеристик, которые именно в этом деле у большинства людей вызвали бы подозрение. А что касается Ваших скрытых доводов, с помощью которых Вы надеялись убедить простых людей, то любой человек, не являясь абсолютным глупцом, легко может опровергнуть их. Однако я не желаю приписывать Вам подобное (хотя многие, пожалуй, это сделали бы), ибо кажется мне, что все это не соответствует характеру того, кто был блестяще обучен свободным искусствам. Поэтому, вступая в дискуссию с Вами, я исхожу из того, что Вы написали гражданам Женевы с самыми чистыми намерениями, которые приличествуют Вашей учености, рассудительности и серьезности, а также что с чистой совестью Вы советовали людям идти тем путем, который, по Вашему убеждению, ведет к безопасности и благополучию. Но каковыми бы ни были Ваши намерения (я не желаю обвинять Вас в какой-либо пристрастности), я вынужден, несмотря на мое нежелание, открыто противостоять Вам, когда Вы, используя достаточно резкие и оскорбительные выражения, искажаете и пытаетесь полностью разрушить то, что Господь создал нашими руками. Ибо лишь тогда пастырь наставляет церковь, когда не только ведет покорные души ко Христу, но также и учит их противостоять интригам тех, кто стремится препятствовать Божьему труду.

Хотя в письме Вашем много витиеватостей, суть его ясна: Вы пытаетесь вернуть граждан Женевы под власть римского понтифика, или, как это называете Вы, обратить к вере и послушанию церкви. Но так как особенность данного дела требует прежде смягчить чувства людей, Вы начинаете с длинного вступления о несравненной ценности вечной жизни. Затем Вы подходите ближе к сути и говорите о том, что для души нет ничего более пагубного, чем неправильное поклонение Богу; и что лучшее поклонение Богу – такое, что установлено церковью, и поэтому не существует спасения для преступивших единство церкви, пока они не раскаются в этом. Но далее Вы утверждаете, что отделение от общения с вами  – это бунт против церкви, а Евангелие, которое граждане Женевы получили от нас, – не более чем смесь богопротивных догм. Отсюда Вы делаете вывод, что если люди не прислушаются к Вашим увещеваниям, то впереди ждет их суд Божий. Поскольку для Вашего предприятия было очень важно полностью подорвать доверие к нам, Вы прилагаете все усилия, дабы вызвать у них мрачные сомнения в том, что мы всею душою желаем их спасения. Потому Вы утверждаете (без всяких оснований), что единственной нашей целью было удовлетворить свою алчность и тщеславие. И поскольку Ваша затея состояла в том, чтобы запятнать нас и чтобы Ваши читатели, в уме своем преисполнившись ненависти, перестали доверять нам, я, прежде чем перейти к другим вопросам, кратко отвечу Вам на ваши рассуждения.

У меня нет желания говорить о себе, но так как Вы не позволяете мне пребывать в молчании, я скажу столько, сколько мне позволяет смирение. Если бы я беспокоился прежде всего о моих собственных интересах, я никогда не оставил бы Вашей партии. Не буду я  хвалиться тем, что продвижение по службе было бы для меня легким. Я никогда не хотел и не устремлялся к этому; однако, безусловно, я знаю немало людей моего возраста, которые достигли высокого положения, – и среди них такие, кому я мог бы быть равным, а некоторых даже мог и превзойти. Лишь одно могу сказать, что мне не составило бы труда достичь венца своих желаний, а именно наслаждаться непринужденным литературным творчеством, занимая уважаемое положение, не сковывающее моей свободы. Поэтому я не боюсь, что любой, у кого есть хоть капля совести, упрекнет меня в том, что  вне царства папы римского я стремился искать личной выгоды, которую я не мог бы найти в другом месте.

И кто посмеет выдвигать подобные обвинения против Фареля? Если и была надобность ему жить своим трудом, то он уже достиг некоторых вершин в литературе, что не позволило бы ему испытывать нужду; и, кроме того, он происходит из достаточно знатной семьи, чтобы не нуждаться в помощи. Относительно тех из нас, на кого Вы указали, думаю, было бы уместно ответить каждому за себя. Но поскольку Ваши скрытые намеки касаются всех тех, кто ныне объединен с нами в этом деле, я желал бы, чтобы Вы знали, что наилучшим образом я могу и вправе дать Вам ответ за себя самого и за Фареля. Некоторые из нас (реформаторов) известны Вам своей славой. Касательно их я взываю к Вашей совести. Неужели Вы думаете, что это голод увел их от вас и заставил отчаянно бежать к сей новой жизни, дабы достичь богатства и счастья? Не прибегая к долгому перечислению имен, скажу следующее: из тех, кто первыми приобщились к нашему общему делу, не было ни одного человека, который, если бы остался с вами, не имел бы благодаря сему лучшего места и большего богатства, чем то, что он получил в поисках новой жизни.

Но давайте вместе подумаем о том, какую же честь и власть приобрели мы. Все наши слушатели подтвердят, что не жаждали мы и не стремились к каким-либо богатствам или почестям, кроме тех, что выпали на долю нашу. Во всех наших словах и поступках они не только не наблюдали ни малейшего тщеславия, которое Вы приписываете нам, но, напротив, видели доказательства нашего полного отвращения к нему, – а посему не можете Вы надеяться, что одно незначительное слово заставит их разум восхищаться клеветой и забыть о тех многих доказательствах, которые мы предъявляли им своей жизнью. И если говорить о фактах, а не о словах, то разве мы не вернули магистрату власть меча и другие части гражданского права, которые епископы и священники под видом неприкосновенности вырвали для себя у магистрата? Разве мы не питали отвращения и не стремились упразднить все инструменты тирании и тщеславия? Если мы надеялись возвысить себя, то почему не скрыли это столь умело, дабы полномочия таковые были переданы нам вместе с официальным управлением церковью? И почему тогда мы так старались ниспровергнуть всю эту власть (или, скорее, остановить бойню), которую они применяли по отношению к людям без согласия с Божьим Словом? Разве не понимали мы, что тем самым многое теряем для себя? Касательно доходов церкви: они все еще в значительной мере затягиваются в эти водовороты, то есть остаются у клириков. Но если была надежда, что в один день они лишатся этих доходов (а это непременно когда-нибудь случится), то почему мы не придумали способ, чтобы эти доходы оказались у нас? Но когда открыто мы обвинили в воровстве всякого епископа, который из дохода церкви брал на собственные нужды больше, чем необходимо ему для скромного и умеренного существования; когда мы утверждали, что церковь подвержена смертельному яду, если пастыри настолько пресыщены изобилием, что могут в конце концов захлебнуться в нем; когда мы назвали неблагоразумным то, что доходы церкви становятся их собственностью; и, наконец, когда мы советовали, что служителям надлежит отдавать ровно столько, сколько будет достаточно им для скромной жизни, а не для жизни в роскоши, и что остаток должно распределять по примеру ранней церкви; когда мы показали, что для управления такими доходами подобает избрать влиятельных людей, которым надлежит ежегодно представлять отчет церкви и магистрату, – разве совершили мы это, дабы прибрать что-то к рукам, или же было это нашим добровольным желанием избавиться от таких доходов? Да, все это показывает не то, какими мы являемся, но то, кем бы хотели быть. Однако же, если все это настолько понятно и известно всем, что невозможно отрицать это ни в малейшей степени, то как же смеете Вы продолжать упрекать нас в стремлении к чрезмерному богатству и власти, и особенно в присутствии людей, которым все это доподлинно известно? Не удивляет нас та чудовищная ложь, которую соратники Ваши распространяют среди своих последователей (ибо нет там ни одного человека, осмелившегося опровергнуть ее); но когда люди были очевидцами всего сказанного нами, попытка убедить их в обратном – это участь неблагоразумных людей, и это значительно умаляет репутацию Садолето как ученого, рассудительного и серьезного мужа. Если Вы все же полагаете, что о намерениях наших должно судить по результату, то Вы обнаружите, что единственная наша цель – распространение Божьего Царства через нищету нашу и ничтожность. Далеки мы от того, чтобы использовать имя Его святое для удовлетворения своего тщеславия.

Я обойду молчанием иные выпады и обличительные речи, которыми Вы разразились в наш адрес (шумно и громогласно, как говорится). Вы можете называть нас коварными людьми, врагами христианского единства и мира, ниспровергателями древних и устоявшихся традиций, бунтарями, губителями душ, источником разрушительной силы как для общества, так и для людей. Если Вы хотите избежать упреков, Вам следует либо не приписывать нам напыщенность речей (что Вы делаете, дабы возбудить предубеждение против нас), либо самим немного остепенить свою напыщенность. Однако я  не желаю подробно останавливаться на каждом вопросе; единственное, чего я хочу, – дабы Вы подумали, насколько непристойно, если не сказать ограниченно, употреблять такое множество слов для обвинения невиновных в том, что можно незамедлительно опровергнуть одним словом; хотя причинить вред человеку – это намного меньшее зло по сравнению с тем оскорблением Христа и Его Слова, которое Вы наносите, переходя к сути вопроса. Когда граждане Женевы, наставляемые нашими проповедями, вырвались из бездны заблуждений, в которой они пребывали, и обратились к более чистому учению Евангелия, Вы назвали это отклонением от истины Божьей; когда они свергли тиранию папы римского для того, чтобы учредить у себя лучшую форму церкви, Вы назвали это уходом из церкви. Давайте же обсудим эти вопросы по порядку.

Касательно написанного Вами вступления, в котором провозглашается великолепие вечного блаженства и которое занимает третью часть Вашего письма, – нет необходимости посвящать много времени ответу на него. Хотя похвала будущего и вечной жизни – тема, заслуживающая того, чтобы денно и нощно звучать в наших ушах, тема, о которой постоянно надлежит нам помнить и беспрерывно размышлять, все же неизвестна мне причина, заставившая Вас так долго рассуждать о ней здесь, если только Вы не хотели произвести на кого-то впечатление своей духовностью. Но  желали ли Вы засвидетельствовать (дабы исключить все сомнения касательно Вас самих), что жизнь будущей славы занимает все Ваши мысли, или же Вы полагали, что тех, к кому Вы обратились в своем письме, нужно вдохновить столь длинной похвалой такой жизни, – словом, какими бы ни были Ваши намерения, о которых я не желаю строить догадки, – нельзя назвать здравым такое богословие, которое обращает человека к самому себе и не дает ему ясно понять, что главный смысл его существования – это стремление отражать Божью славу. Ибо прежде всего мы рождены для Бога, а не для себя. «Ибо все из Него, Им и к Нему», – говорит Павел (Рим. 11:36), а значит это «все» нужно направлять к Нему. Несомненно, я признаю, что Господь, дабы внушить людям большее почтение к славе Своего имени, укрепил наше стремление к ней, связав нерушимо ее с нашим спасением. Но поскольку Он учил, что такое усердие должно превосходить все наши мысли и заботы о собственном благе и выгоде, и поскольку по справедливости знаем мы, что Бог не получит всего того, что принадлежит Ему по праву, пока не станет Он для нас важнее всего остального, – без сомнения, христианину должно мысленно восходить выше просто заботы о спасении собственной души. Поэтому я убежден, что нет ни одного человека, пропитанного истинным благочестием, который не посчитал бы пресным такое длинное и трудное наставление касательно стремления к небесной жизни, – стремления, которое оставляет человека полностью посвященным себе и в котором нет ничего, что побудило бы его святить Божье Имя. Но я охотно соглашусь с Вами в том, что после такого освящения не должно нам принимать ничего иного, кроме как стремиться к сему высокому призванию; ибо сам Бог определил, что к Нему постоянно должны быть обращены мысли наши, слова и действия. И, поистине, в чем человек превосходит низших животных, как не в своей духовной общности с Богом в надежде на блаженную вечность? И цель наших рассуждений – побудить человека размышлять и стремиться к этому.

Отнюдь не вызывает у меня затруднений согласиться с Вами в том, что едва ли можно обнаружить нечто более опасное для нашего спасения, чем несообразное и искаженное поклонение Богу. Когда мы учим основам благочестия тех, кого хотим видеть учениками Христа, мы, по обыкновению, начинаем с того, что наставляем их не изобретать никакого нового поклонения Богу (произвольного и для своего собственного удовольствия), но знать, что единственное законное поклонение – таковое, которое Он сам утвердил от начала. Соблюдаем мы провозглашенное пророком слово, что послушание лучше жертвы (1-я Цар. 15:22). Всяческими доступными способами учим мы их быть довольными тем единственным порядком поклонения, который они получили из Его уст, и проститься с тем поклонением, которое они выдумали сами.

Поэтому, Садолето, Вы словами своими положили основание для моей защиты. Ибо если Вы признаете, что губительным разрушением станет для души изменение Божественной истины и обращение ее в неправду, а к этому могут привести ложные суждения, то нам остается только выяснить, какая из двух сторон продолжает истинно поклоняться Богу. Дабы заявить и утвердить правоту свою и своей партии, Вы исходите из того, что наивернейшее поклонение – таковое, что предписано церковью; хотя при этом (словно мы в этом не согласны с вами) Вы уделяете этому суждению столько внимания, сколько обычно уделяется спорным вопросам. Однако, Садолето, я полагаю, что усердный труд Ваш напрасен, и потому избавлю Вас от всех затруднений, связанных с этим вопросом. Вы ошибаетесь, полагая, что желаем мы увести людей от того поклонения Богу , которого всегда придерживалась вселенская церковь. Вы либо неверно понимаете слово «церковь», либо, по крайней мере, сознательно приукрашиваете его. Я немедленно же покажу Вам, что именно о последнем идет речь, хотя и допускаю, что Вы можете заблуждаться. Прежде всего, давая определение слову «церковь», Вы не обращаете внимания на то, что в значительной степени могло бы помочь Вам правильно понять его. При описании церкви Вы говорите о том, что ныне представлена она по всей земле, пребывает в Христовом единстве и согласии, всегда и везде ведома Духом Христа, – но что же здесь от Слова Господнего, которое лучше всего характеризует ее и к которому так часто обращается Сам Господь при указании на церковь? Зная, какой опасной может быть похвальба Духом без Слова, Он действительно установил, что церковью управляет Дух Святой, но, дабы управление такое было определенным и устойчивым, Он «присоединил» его к Слову. Посему Христос говорит, что все те, кто от Бога, слышат Слово Его, то есть что его овцами являются те, кто узнает в Его голосе именно голос своего Пастыря и может отличить его от голоса чужака (Иоан. 10:27). И по сей-то причине Дух устами Павла провозглашает (Еф. 2:20), что церковь утверждена на основании апостолов и пророков. Церковь освящается банею водною посредством Слова жизни. Еще яснее это звучит из уст апостола Петра, когда он учит о возрождении людей от нетленного семени, от Слова Божия (1-е Пет. 1:23). Почему же проповедование Евангелия так часто называется Царством Божьим – не потому ли, что сие есть тот скипетр, с помощью которого Царь Небесный правит Своим народом?

И не только апостолы в посланиях своих, но и пророки в пророчествах об обновлении церкви, распространении ее по всему лицу земли всегда отдавали первое место Слову. Они говорят, что от Иерусалима потекут живые воды, которые, разделившись на четыре реки, наводнят всю землю (Зах. 14:8). Пророки сами говорят, что же следует понимать под этими живыми водами: «Ибо от Сиона выйдет закон, и слово Господне – из Иерусалима» (Ис. 2:3). Иоанн Златоуст увещевает нас отвергать всех тех, кто под предлогом особого действия Духа уводит нас от простого учения Евангелия, ибо Дух обещан нам не с целью явления новых учений, но для внушения истины Евангелия. И ныне можем мы прочувствовать важность такого увещевания. На нас нападают две секты, которые, как кажется на первый взгляд, полностью различны. Ибо в чем внешнее подобие между приверженцами папы римского и анабаптистами? Сатана не изловчился укрываться настолько умело, чтобы в некоторой степени не выдать себя, и потому мы видим, что оружие, с которым те и другие нападают на нас, одно и то же. Излишне хвалясь Духом, в то же время они склонны к тому, чтобы утопить и похоронить Божье Слово, дабы иметь достаточно места для своих лживых утверждений. И Вы, Садолето, претыкаетесь уже в самом начале, поскольку оскорбляете Святого Духа, отделяя Его от Слова. Вы представляете дело так, что человек, ищущий путей Господних, стоит на перепутье и, лишенный любого ясного знака, сомневается, какую из двух дорог ему выбрать: следование авторитету церкви или же следование тем, кого Вы назвали изобретателями новых догм. Если бы Вы знали или не желали скрывать, что Дух идет перед церковью, что Дух просвещает ее в понимании Слова (тогда как само Слово подобно лидийскому камню, с помощью которого церковь проверяет то или иное учение), то разве Вы искали бы тогда убежища в этом самом трудном и противоречивом вопросе? Пусть же Вам укажет Ваш собственный опыт, что хвалиться Духом без Слова так же неразумно, как и представлять Слово без Духа. Ежели есть у Вас смелость услышать более истинное определение церкви, нежели Ваше, то вот оно: церковь – это сообщество всех святых, которое, распространившись по всему миру и существуя во все времена, тем не менее объединено единым учением и Духом Христа, содействует единству веры, соблюдает его и ищет согласия между братьями. С такой церковью у нас нет разногласий. Мы чтим ее как матерь и желаем оставаться у ее груди.

Но здесь Вы обвиняете нас. Вы учите тому, что мы по своевольной опрометчивости искоренили и уничтожили всё, что было принято на протяжении пятнадцати или более столетий при единодушном согласии верных. Здесь я не буду требовать от Вас откровенности и искренности по отношению к нам (хотя философу, не говоря уже о христианине, приличествует показать это). Я только попрошу Вас не опускаться до потакания клевете, потому что это нанесет (даже если мы будем хранить молчание) сокрушительный удар по Вашему имени среди влиятельных и честных людей. Вы знаете, Садолето, – и если Вы осмелитесь отрицать, что знаете, то я убедительно покажу, что Вы знали, но искусно и ловко утаивали, – тот факт, что по сравнению с вами мы намного ближе к ранней церкви, а все усилия наши направлены на возрождение той ранней формы церкви, которая сначала была запятнана и превратно истолкована невежественными людьми, а после преступно искажена и почти что уничтожена римским понтификом и его кликой.

Я не буду призывать вас вернуться к той форме, которую установили еще апостолы (хотя только в ней находим мы единственно истинную модель церкви, а отклонившиеся от нее хоть на йоту уже заблуждаются), но, дабы порадовать Вас, предложу следующее: представьте сначала ту форму церкви, которая была на Востоке, как засвидетельствовано о том в трудах Иоанна Златоуста и Василия Великого, и на Западе, как повествуют о ней труды Киприана, Амвросия и Августина; а далее посмотрите на развалины той церкви, которые Вы можете наблюдать сейчас у себя. Несомненно, они отличаются настолько же, насколько отличалась знаменитая церковь, расцветшая при правлении Давида и Соломона, от той церкви, которая при Седекии и Иоакиме впала во всякого рода суеверия и полностью нарушила чистоту Божественного поклонения. Назовете ли Вы врагом ранней церкви того, кто жаждет древнего благочестия и святости и, не будучи удовлетворен состоянием дел в блудливой и испорченной церкви, пытается улучшить ее положение и восстановить первоначальную славу?

Поскольку есть три столпа, на которых зиждется безопасность церкви: учение, дисциплина и таинства, а к ним присовокупляется четвертый, то есть обряды, с помощью которых люди упражняются в благочестии, – на основании какого из этих столпов Вы пожелаете нам судить о вашей церкви, дабы не уничижить ее славы? Истина пророческого и евангельского учения, которой надлежит быть основанием церкви, не только почти исчезла из вашей церкви, но неистово изгоняется оттуда мечом и огнем. Заставите ли Вы меня поверить в то, что церковь – это то сообщество, которое сейчас яростно преследует все, что дозволено нашей религией, произнесено Божьими посланниками, заключено в писаниях святых отцов и утверждено первыми соборами? Где, позвольте спросить Вас, сохранилась среди вас хотя бы малая толика той истинной и святой дисциплины, которую поддерживали епископы ранней церкви? Разве не пренебрегли вы всеми их установлениями? Разве не попрали вы все каноны? А ваше гнусное осквернение таинств – при мысли об этом меня охватывает предельный ужас.

Обрядов у вас вдоволь, но большей частью они настолько ребяческие по своему смыслу, настолько искажены бесчисленными суевериями, что нет в них пользы для сохранения церкви. Да будет известно Вам, что ничего я не преувеличиваю и ни к чему не придираюсь. Возникают сии суеверия настолько явно, что невооруженным глазом их сразу можно заметить и узнать. Ныне же, если угодно Вам, испытайте также и нас. Нет сомнения, что Вы сумеете обосновать выдвинутые против нас обвинения.

В таинствах пытались мы восстановить первоначальную чистоту, утраченную ими, а также желали вернуть их прежнюю значимость. От обрядов в большей степени мы отказались, но потому лишь, что вынуждены были поступить так – отчасти ввиду того, что во множестве своем они стали вырождаться, превращаясь в нечто подобное иудаизму, а отчасти ввиду того, что они стали заполнять умы людей суевериями и начали вредить благочестию, которому по положению своему должны были содействовать. И все же сохранили мы те из них, которые, по мнению нашему, соответствуют обстоятельствам нынешнего времени.

Не отрицаем мы, что наша церковная дисциплина отличается от дисциплины ранней церкви. Но как возможно назвать справедливым обвинение в ниспровержении дисциплины со стороны тех, которые сами совершенно отказались от нее и до сего времени противостоят любым нашим попыткам восстановить ее? Касательно нашего учения мы убеждены, что по праву ссылаемся на учение ранней церкви. И поскольку, дабы показать пример, Вы коснулись некоторых тем, которые, как Вы ожидали, должны были предоставить основания для нашего обвинения, я покажу Вам, насколько несправедливо и ложно Ваше утверждение, что все сие было измышлено нами и противоречит мнению церкви.

Однако прежде чем углубляться в детали, я, как уже предостерегал Вас, снова хочу просить Вас обдумать, что именно дает Вам основание и право вменять людям в вину то, что они обучаются изъяснять Писания. Ибо известно Вам, что обучение таковое помогло пролить столь яркий свет на Слово Божье, что даже сама зависть устыдилась лишить людей сих всей их славы. Вы так же неискренни тогда, когда утверждаете, что совратили мы людей с помощью трудных и ловких вопросов, увлекли их той философией, которой Павел увещевал христиан остерегаться. Что значит сие? Помните ли Вы, в какой период появились наши реформаторы и какие доктрины изучали тогда в богословских школах кандидаты в служители? Известно Вам, что это была просто софистика, и софистика настолько перекрученная, запутанная, извилистая и сбивающая с толку, что схоластическое богословие можно справедливо изобразить как разновидность тайной магии. Чем плотнее тьма, в которую автор окутывал любую тайну, и чем больше он запутывал себя и других нелепыми загадками, тем большая слава доставалась его проницательности и учености. И когда закалившиеся в такой «кузнице» желали нести плод своего учения другим, каким же умением, спрашивается, обладали они для наставления церкви?

Даже если не вдаваться в подробности, разве хоть какая-нибудь проповедь в церквях Европы несла в себе тогда ту простоту, в которой, по словам Павла, должны пребывать христиане? Даже не так: была ли там хоть раз в месяц такая проповедь, из которой бы старые матроны не сумели почерпнуть для себя больше причуд, чем сами они могли выдумать за месяцы, сидя у себя дома перед камином? Так как проповеди тогда обычно делились на части, то первая часть посвящалась тем туманным вопросам богословских школ, которые могли привести в изумление грубую публику, а вторая часть содержала милейшие истории и забавные измышления, благодаря которым слушатели не засыпали. В проповеди сии вбрасывали лишь несколько цитат из Слова Божьего, чтобы их величием прикрыть свое легкомыслие. Реформаторы повысили требования к проповеди, тем самым сразу же избавившись от всей бессмыслицы. Ваши проповедники, отчасти извлекши пользу из наших книг, а отчасти под влиянием стыда и общего недовольства, последовали нашему примеру, хотя и доныне из уст их исходят прежние нелепости. Любой, кто сравнит подход наш с прежним, или все еще пользующимся доброй славой среди вас, поймет, что Вы поступили с нами крайне несправедливо. А если бы Вы процитировали Павла немного дальше, то всякий ребенок с легкостью мог бы увидеть, что выдвинутое против нас обвинение, без сомнения, применительно к Вам самим. Ибо Павел под «философией и пустыми обольщениями» (Кол. 2:8) имеет в виду охоту за праведными душами посредством преданий человеческих и стихий мира, – этим-то вы и разрушили церковь.

Вы сами же впоследствии оправдали нас своим свидетельством: ибо среди тех наших учений, которые Вы посчитали уместными для резкой критики, не было ни одного, знанием которого можно было бы пренебречь при назидании церкви.

Прежде всего, Вы коснулись вопроса оправдания верой – первейшего и острейшего вопроса нашей полемики. Разве это запутанный и бесполезный вопрос? Где отсутствует его понимание, там затмевается слава Христа, упраздняется религия, разрушается церковь, а надежда на спасение полностью уничтожается. Мы утверждаем, что Вы бесчестно вычеркнули это учение, невзирая на его важность, из памяти людей. Наши книги в полноте содержат убедительные доказательства этого, а вопиющее незнание этого учения, чем все еще отличаются все ваши церкви, подтверждает, что жалобы наши ни в коем разе нельзя назвать необоснованными. Но Вы злонамеренно возбудили предубеждения против нас, утверждая, что, приписывая все вере, мы не оставили места для (добрых) дел.

Я не буду углубляться в полемику, для чего потребовался бы отдельный том; но если бы Вы открыли катехизис, который я  составил для граждан Женевы, служа пастырем среди них, то и три слова в нем заставили бы Вас замолчать. А ныне я поясню, что мы думаем об этом вопросе.

Прежде всего, мы побуждаем человека к тому, чтобы он изучал самого себя, и отнюдь не поверхностно и беспечно, но должным образом подвергнул испытанию свою совесть перед Божьим судом и, полностью убедившись в своем нечестии, размышлял о всей суровости приговора, выносимого грешникам. Так, пристыженный и пораженный своим падением, он простирается и смиряется перед Богом; и, отметая прочь всю самоуверенность, стенает как преданный вечному проклятию. После мы показываем, что единственная безопасная гавань есть милость Божья, явленная во Христе, в Котором совершилось все наше спасение. Поскольку в Божьих глазах все человечество суть заблудшие грешники, мы верим, что Христос есть их единственная праведность, ибо послушанием Своим Он стер их беззакония; жертвой Своей умилостивил Божий гнев; кровию Своею омыл наши грехи; на кресте Своем понес наше проклятие и смертию Своею искупил нас. И мы утверждаем, что это есть путь примирения человека во Христе с Богом Отцом – не благодаря заслугам человека и не посредством добрых дел, но только лишь по милости Божией. И как мы верою принимаем Христа и входим в общение с Ним, то называем это, следуя Писанию, праведностью веры.

За что же, Садолето, здесь можно ухватиться? К чему придраться? Не к тому ли, что мы не оставляем места для дел? Несомненно, мы отрицаем, что в оправдании человека добрые дела имеют хоть какое-то значение. Ибо Писание везде провозглашает, что все мы потеряны; и совесть каждого человека во всей полноте обвиняет его. То же Писание учит нас, что не осталось никакой надежды, кроме благости Бога, которою прощен грех наш и вменена нам праведность. Писание провозглашает, что и то и другое есть дар для нас, и делает вывод, что человек оправдывается «независимо от дел» (Рим. 4:6,7). Но, спрашиваете Вы, что значит для нас слово «праведность», если мы не чтим добрые дела? Я отвечаю, что если бы Вы придавали истинное значение слову «оправдывать» в Писании, то не возникло бы у Вас затруднений. Ибо здесь речь идет не о праведности самого человека, но о Божьей милости, которая вопреки тому, чего заслуживает грешник, дарует ему праведность, не вменяя ему его неправедности. Наша праведность, как пишет Павел (2-е Кор. 5:19), состоит в том, что Бог во Христе примирил нас с Собой. И далее Павел говорит, как Он это сделал – не вменяя нам грех. Апостол показывает, что только по вере нашей становимся мы соучастниками такого благословения, потому что говорит, что служение примирения содержится в Благой вести. Однако вера, заметите Вы, – это общее понятие и заключает в себе большее значение. Я  отвечу, что Павел, приписывая ей силу оправдания, тотчас же ограничивает ее ничем не заслуженным обетованием Божьей благосклонности и удаляет ее на значительное расстояние от заслуг дел. Отсюда его известное умозаключение: ежели верой, то не делами. С другой стороны, ежели делами, тогда не верой.

Но представляется сие несправедливым по отношению ко Христу, когда под предлогом Его благодати вовсе отвергаются добрые дела; ведь пришел Он, дабы подготовить людей, благоприятных Богу, ревнителей по добрым делам, а также многие отрывки говорят, что Христос пришел для того, чтобы, совершая добрые дела, могли мы быть приняты Богом чрез Него. Клевета, которую наши оппоненты не устают повторять и которая выражается  в том, что мы якобы лишаем христиан желания совершать добрые дела, предлагая им незаслуженную праведность, слишком легкомысленна, чтобы сильно из-за нее беспокоиться. Мы отрицаем, что оправдание хоть на толику зависит от добрых дел, но заявляем о полноправности их в жизни праведника. Ибо если тот, кто получил оправдание, причастен Христу (а где есть Христос, там есть и Дух Его), то очевидно, что незаслуженная праведность непременно связана с возрождением. Посему, дабы понять, насколько неразделимы вера и дела, взгляните на Христа, Который, как учит апостол (1-е Кор. 1:30), сделался для нас праведностью и освящением. Посему где есть праведность веры (по нашему утверждению – незаслуженная), там есть и Христос, а где Христос, там и Дух святости, возрождающий душу к новой жизни. И напротив: где нет ревности по чистоте и святости, там нет ни Духа Христова, ни самого Христа; а там, где нет Христа, нет и праведности, нет и веры; ибо вера не может принять Христа для праведности, при этом не приняв Духа освящения.

Поскольку мы верим, что Христос возрождает к блаженной жизни тех, кого Он оправдывает, а после избавления от господства греха вверяет их господству праведности, преобразовывает по образу Бога и Духом Святым научает повиноваться Его воле, нет причины возмущаться, что наше учение отпустило вожжи похоти. Отрывки, приводимые Вами в качестве доказательств, не противоречат нашему учению. Но если Вы извратите их, нападая на незаслуженное оправдание, то увидите, как неумело Вы спорите. В Послании к ефесянам, 1:5, Павел говорит, что избраны мы во Христе до сотворения мира, дабы быть святыми и непорочными пред Богом в любви. Кто тогда осмелится утверждать, что избрание наше не есть дар или что причина его – наша любовь? Скорее, цель незаслуженного избрания, как и незаслуженного оправдания, в том, чтобы мы могли вести чистую и непорочную жизнь пред Богом. Ибо высказывание Павла истинно (1-е Фес. 4:7): призваны мы не к нечистоте, но к святости. И ныне помимо утверждения, что человек оправдан раз и навсегда, без заслуг добрых дел, подчеркиваем мы, что спасение человека всегда зависит от такого незаслуженного оправдания. И ничто из труда человеческого не может быть принято Богом без незаслуженного одобрения. Посему меня крайне удивило суждение Ваше, что любовь есть первая и основная причина нашего спасения. Кто бы мог подумать, Садолето, что Вы скажете такое? Несомненно, слепые, находясь во тьме, чувствуют милость Божью слишком сильно, чтобы осмелиться полагать, будто любовь – причина их спасения, тогда как те, кто увидел хоть одну искорку Божественного света, понимают, что спасение их – лишь в усыновлении Божьем. Ибо вечное спасение – наследие Небесного Отца и предназначено лишь для детей Его. Более того, кто же найдет иную причину нашего усыновления, кроме как провозглашаемую в Писании, что не мы первые возлюбили Его, но Он по желанию Своему возлюбил нас и благоволил к нам?

Незнание этого учения ведет Вас к ошибочному представлению о том, что грех возможно искупить особыми актами раскаяния или пожертвованиями. Где же та единственная искупительная жертва, от которой ежели отпадем мы, то, по свидетельству Писания, не останется более жертвоприношения за грех? Исследуйте все священные писания, которые есть у нас: если, согласно всем им, только лишь кровь Христа есть достаточная плата за наш грех, если лишь она примиряет нас с Богом и омывает, то как посмели Вы подумать о том, чтобы приписать такую великую честь своим делам? Вы не имеете основания обвинять в таком богохульстве и Божью церковь. Ранняя церковь, должен признать, имела свои способы уплаты (за грех), которые, однако, не давали грешникам возможности искупить себя перед Богом и освободиться от вины, но которыми подтверждали грешники искренность покаяния и освобождались от стыда, причиной которого стал их грех. Ибо такие действия предписывались не всем без исключения, но только впавшим в отвратительнейшие мерзости.

Говоря о Вечере Господней, Вы обвиняете нас в попытке ограничить Господа вселенной, ограничить Его Божественную и духовную силу (которая абсолютно свободна и бесконечна) телесной природой со всеми ее ограничениями. Какова цель, спрашиваю я, такой клеветы? Мы всегда четко заявляли о том, что не только Божественная сила Христа, но также и сущность Его распространяется повсюду и не имеет границ, и все равно Вы решительно упрекаете нас в том, что мы ограничили ее рамками телесной природы! Почему же так? Потому что мы не желаем вместе с Вами ограничить тело Его земными элементами. Но будем же искренними: несомненно, известна Вам существенная разница между этими двумя понятиями – отдалением присутствия тела Христова от хлеба и ограничением Его духовной силы пределами тела. Не следует Вам и обвинять учение наше в новизне, ибо церковь всегда придерживалась такового. Теме этой можно было бы посвятить целый том, но, дабы нам обоим избежать утомительных дискуссий, лучше Вам прочесть послание Августина Дардану, где Вы сможете увидеть, как один и тот же Христос наполняет небо и землю широтой Своей Божественности и в то же время не присутствует повсюду Своей человеческой природой.

Мы открыто провозглашаем общение плоти и крови, преподаваемое верующим в Вечере; и мы четко показываем, что эта плоть есть истинная пища, и что кровь – истинное питие, и что душа, не удовлетворенная просто воображаемыми представлениями, воистину наслаждается ими. Такое присутствие Христа, которым мы прививаемся к Нему, мы никоим образом не исключаем из Вечери и не прячем его в темноте, хотя и верим, что не должно быть никаких земных ограничений, что прославленное тело Христово негоже низводить до земных элементов, что не надлежит быть вымыслу о пресуществлении хлеба во Христа и о последующем поклонении хлебу как Христу. Мы объясняем высокое положение и цель этого священного действа самыми возвышенными словами, которые только могут сойти с наших уст, и затем провозглашаем, насколько велика польза, извлекаемая нами отсюда. Вы же пренебрегли почти всем этим. Ибо, пренебрегая Божественной милостью, которая дарована здесь нам, пренебрегая законным использованием такого преимущества (темы, которые заслуживали бы особого внимания), Вы посчитали, что для людей достаточно лишь уставиться на видимый знак без всякого понимания духовной тайны. Подвергнув осуждению ваше грубое учение о пресуществлении и называя порочным и нечестивым то глупое поклонение, которое приковывает мысли людей к элементам и не позволяет им подняться ко Христу, действовали мы соответственно обычаю ранней церкви, в тени которой вы тщетно стараетесь сокрыть самые мерзкие суеверия, к которым вы здесь склонны.

В устном исповедании грехов мы отвергли тот закон, который вменяет в обязанность каждому человеку раз в год исповедоваться священнику во всех грехах. Было бы утомительным перечислять все причины, побудившие нас отменить его. Но все нечестие этого закона очевидно уже из того, что благочестивые души, прежде переполненные непрекращающимся беспокойством, освободившись от таких ужасных мучений, стали, наконец, уверенно покоиться на Божественной милости; здесь я даже не упоминаю о множестве бедствий, которые это действо принесло в церковь, что по справедливости дает нам право питать ко всему этому отвращение. Ныне же таков ответ наш: Христос не оставлял нам такой заповеди, так же как и ранняя церковь не прибегала к такой практике. Силою мы вырвали из рук софистов все отрывки Писания, которые они ухитрились исказить в поддержку своего учения, а книги по истории церкви свидетельствуют об отсутствии такой практики в первые века. Свидетельства отцов – еще одно подтверждение этому. Посему Вы лжете, говоря, что проявляемое в этом смиренномудрие было предписано и установлено Христом и церковью. Хотя в этом и можно увидеть некоторое проявление смиренномудрия, все же слишком далеко отстоит от истины утверждение, что всякое унижение, принимающее имя смиренномудрия, заповедано Богом. Посему Павел учит (Кол. 2:18), что смиренномудрие искренним будет лишь тогда, когда подчиняется Слову Божьему.

Вы отстаиваете заступничество святых; и если для Вас это только их постоянная молитва о совершении царства Христова, на котором зиждется спасение всех верных, то ни один из нас не посмеет подвергнуть это сомнению. Посему Вы напрасно так трудились над этой темой, но ничуть не сомневаемся мы в Вашем нежелании утратить возможность повторить ложные заверения и обвинить нас в том, что учим мы о гибели души вместе с телом. Таковую философию оставляем мы вашим папам и коллегии кардиналов, которые на протяжении многих лет взращивали ее и не прекратили этого до сих пор. К ним же относится и Ваше следующее замечание: хотят жить пышно, без забот о будущей жизни, постоянно представляя нас жалкими и высмеивая нас за усердный труд ради Царства Христова. Что же касается заступничества святых, настаиваем мы на мысли, которую, что не есть странно, Вы упускаете. Ибо здесь надлежит отсечь множество суеверий, приведших в своем развитии к совершенному стиранию из разума людей мысли о заступничестве Христа, ведь они святых умоляли, как богов, наделив их особыми божественными качествами, и воздавали им поклонение, ничуть не отличавшееся от древнего идолопоклонства, к которому все мы заслуженно испытываем отвращение.

Что же до чистилища, то известно нам, что ранние церкви упоминали мертвых в своих молитвах, но делали это редко и умеренно, произнося всего лишь несколько слов. Если говорить кратко, то это было просто упоминание, в котором не подразумевалось ничего, кроме свидетельства о любви к умершему. Тогда не родился еще тот архитектор, который построил бы это ваше чистилище; и который позднее расширил бы его до таких размеров, чтобы стало оно основной опорой вашего царства. Известно же Вам самим, какую гидру заблуждений породило это, какие ловкие приемы изобрело суеверие для пользы своей, дабы забавлять себя ими; известно Вам, к какому количеству обманов привела жадность, дабы «доить» людей различных классов; и Вы знаете весь вред, причиненный этим благочестию. Ибо, не говоря уже о том, во скольких душах впоследствии угасло истинное поклонение, наихудшим стало то, что, пытаясь без повеления от Бога превзойти друг друга в помощи мертвым, они совершенно оставили благотворительность, столь настоятельно вменяемую им в обязанности.

Я не позволю Вам, Садолето, приписывая имя церкви к такой мерзости, порочить ее пред законом и справедливостью и настраивать несведущего против нас, уча, будто мы преисполнены решимости вести войну против церкви. Хотя и признаем мы, что в ранние времена были посеяны семена суеверия, умалившие чистоту Евангелия, все равно известно Вам, что не столь уж давно появились или же выросли до столь великого размера эти чудовища нечестивости, с которыми мы воюем. Воистину, атакуя, разбивая и разрушая царство ваше, мы вооружены не только силой Божьего Слова, но также и помощью святых отцов.

Дабы полностью обезоружить Вас – лишить Вас авторитета церкви, который, как щит Аякса, Вы постоянно используете в битве с нами, я  покажу Вам на примерах, насколько сильно отличается жизнь ваша от той святой древности. Мы обвиняем вас в разрушении служения, от которого сохранилось у вас лишь пустое имя. Если говорить о насыщении людей, то даже дети понимают, что епископы и священники – немые изваяния, а люди всех рангов и сословий знают по своему опыту, что единственное занятие их – грабеж и разрушение. Мы возмущены, что в  горнице святой Вечери была учреждена жертва, которая лишает смерть Христову ее благодеяний. Мы противимся отвратительной торговле во время мессы и недовольны тем, что у христиан наполовину похитили Вечерю Господню[1]. Яростно выступаем мы против мерзкого поклонения образам. Мы показываем, что таинства искажены множеством нечестивых идей. Мы говорим, что изобретение индульгенции нанесло ужасное оскорбление кресту Христа. Мы оплакиваем то, что человеческими традициями была сокрушена и уничтожена христианская свобода. И с большой тщательностью очищаем мы от таких вредителей вверенные нам Господом церкви. И если можете, то усовестите нас за тот вред, который нанесли мы католической церкви, осмелившись нарушить ее священные постановления. То, что по всем этим вопросам ранняя церковь на нашей стороне и противостоит Вам не меньше нашего, уже настолько очевидно, что Вы ничего не достигнете, если будете отрицать это.

Далее Вы, словно пытаясь смягчить противостояние, утверждаете, что, хотя характер ваших действий не отвечает нормам и правилам, это еще не повод для раскола святой церкви. Едва ли возможно, чтобы простые люди не отвернулись от вас, когда видят многочисленные примеры жестокости, скупости, невоздержанности, надменности, презрения, похоти и всякого рода порочности, которые ваши сторонники не побоялись открыто обнаруживать, и все же ничто из этого не привело бы нас к тому, что сделали мы по крайней необходимости. И необходимость это обусловлена тем, что свет Божественной истины был погашен, Слово Божие погребено, добродетель Христова осталась в полном забвении, а служение пастырское низложено. Между тем нечестие настолько распространилась повсюду, что почти не осталось ни одного религиозного учения, чистого от примесей, ни одного обряда, не содержащего в себе заблуждения, ни одной части, даже малейшей, Божественного поклонения, не запятнанной суеверием. И разве те, кто противостоит таким порокам, объявляют войну церкви? Разве они, скорее, не помогают ей в этой крайней нужде? И все равно Вы возводите себе в заслугу то, что, по причине своего почитания церкви, Вы в послушании и смирении воздерживаетесь от того, чтобы своими руками избавиться от всех этих мерзостей. Какое же отношение имеет христианин к сему притворному послушанию, которое, видя пренебрежение Словом Божьим, склоняется к почитанию человеческого тщеславия? Какое он имеет отношение к такому упрямому и неумелому смирению, которое, презирая Божье величие, с почтением смотрит на человека? Покончив с перечислением пустых имен ложной добродетели, лишь покрывающих порок, позвольте во всей полноте открыть саму сущность истинной добродетели. Наше смирение таково, что начало берет от самых низов, выказывает почтение каждому соответственно его званию, воздает наивысшие почести церкви, не забывая при том, что глава церкви – Христос; наше послушание таково, что, побуждая человека прислушиваться к старейшинам и властям, проверяет все Словом Божиим; одним словом, наша церковь такая, которая в первую очередь заботится о том, чтобы в смирении и доброй совести почитать Слово Божие и подчиняться его авторитету.

Но что за высокомерие, скажете Вы, хвалиться тем, что истинная церковь только в нашей среде, и отрицать ее присутствие в остальном мире! На самом деле, Садолето, мы не отрицаем, что руководимые вами церкви – это церкви Христовы, но утверждаем, что римский понтифик вместе со всем множеством псевдоепископов, вцепившихся в пастырское служение, ходят как волки в поисках добычи и их единственная забота до сего времени – рассеять и растоптать Царство Христово, разоряя и опустошая его. Да и до нас выражали недовольство этим. С какой силой Бернард обрушивает свою критику на Евгения и на всех епископов его времени? И при этом насколько терпимее было то положение церкви по сравнению с нынешним! Ибо беззаконие достигло своего пика, и ныне эти призрачные прелаты, с которыми, как Вы утверждаете, церковь стоит или падает и которые, как утверждаем мы, стали причиной страданий и увечий церкви и привели ее на порог разрушений, не могут далее ни нести свои пороки, ни излечиться от них. Церковь разрушилась бы, не предотврати этого Бог по исключительной благости Своей. Ибо повсюду, где торжествует тирания римского понтифика, Вы с трудом отыщете слабые и разбросанные следы полупогребенной церкви. И Вы не должны считать это странным, поскольку Павел говорит Вам (2-е Фес. 2:4), что антихрист воссядет не где-нибудь, а в Божьем святилище. И разве такое увещевание не должно предостерегать нас от уловок и ухищрений, прикрываемых именем церкви?

Но каков бы ни был характер этих людей, все равно Вы говорите, что написано: «Все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте» (Матф. 23:3). Без сомнений, это так, если они сидят на седалище Моисеевом. Но когда с седалища истины они одурманивают людей глупостями, то написано: «Берегитесь закваски фарисейской» (Матф. 16:6). Не мы, Садолето, отнимаем у церкви всякое право, которым благость Божья не только наделила ее, но которое также оградила различными запретами. Ибо не для того Он посылает пастырей, чтобы те безнравственно правили церковью, попирая законы, но для того, чтобы они исполняли определенные обязанности, не преступая их границ. Потому и церкви заповедано (1-е Фес. 5:21; 1-е Иоан. 4:1) следить за тем, чтобы утвержденные управлять ею верно исполняли свое призвание. Но мы можем либо почитать свидетельство Христово неважным, либо почитать нечестивыми малейшие посягательства на авторитет тех, кого Он наделил такими величественными званиями. Это Вы заблуждаетесь в том, что Господь, наделив столь сильной властью тех, кого послал Он провозглашать Евангелие, насадил тиранов над Своим народом, дабы они управляли им, как заблагорассудится. И заблуждение Ваше связано с тем, что Вы не желаете поразмыслить о том, что власть их, прежде чем они получили ее, была ограничена. Посему мы признаем, что пастырей церкви надлежит слушать, как самого Христа, но они должны быть пастырями, исполняющими служение, вверенное им. И служение это, утверждаем мы, дано не для того, чтобы бесстыдно следовать своим собственным предпочтениям и измышлениям, но точно и по доброй совести передавать непреложные истины, полученные из уст Господа. Ибо этим и должно ограничиваться почтение, которое, по слову Христа, необходимо воздавать апостолам; да и Петр (1-е Пет. 4:11) не претендовал сам и не позволял проявлять другим никакого иного почтения, кроме как слушать их как говорящих от Бога. Павел же превозносит (2-е Кор. 13:10) духовную силу, которой был наделен, но с оговоркой, что использовать ее надлежит только для назидания, что не должна она обретать черты господства и что не должно использовать ее, дабы брать власть над верою.

И пусть тогда понтифик ваш, если может, хвалится преемственностью от Петра: даже если он сможет подтвердить свое звание, то обнаружит лишь то, что христиане будут почитать его послушанием до тех пор, пока он сам хранит верность Христу и не отклоняется от чистоты Евангелия. Ибо церковь верных, испытывая вас правилом, которое определяет всю вашу власть, не заставляет вас принимать никакой иной порядок, кроме желаемого для вас Господом. Сей порядок Господь Сам установил для верных, и заключается он в следующем: о пророке, выступающем в роли учителя, надлежит судить общине (1-е Кор. 14:29). Всякий освобождающийся от этого правила прежде должен вычеркнуть имя свое из числа пророков. И здесь мне широко открывается поле для разоблачения вашего невежества, ведь все, что вы позволили верным в вопросах религиозной полемики, – это закрыть глаза и всецело подчиниться своим учителям. Но поскольку очевидно, что всякая душа, которая не полагается лишь на Бога, находится в рабстве сатаны, насколько же несчастными должны быть те, кто застрял в таких начатках веры! Посему я вижу, Садолето, что богословие Ваше слишком вяло, как это почти всегда бывает с теми, кто никогда не переживал сильных угрызений совести. Ибо в противном случае Вы никогда не поставили бы христианина на такую скользкую и даже грозящую обрывами тропу, на которой он едва ли сможет устоять хоть мгновение, если даже совсем легко подтолкнуть его. Дайте мне, прошу я Вас, не просто какого-то безграмотного человека, но даже самого грубого насмешника, и если ему суждено быть частью Божьего стада, то надлежит ему быть подготовленным к той битве, которую Бог уготовил для всех благочестивых. Вооруженный враг совсем близко, готов начать битву – враг наиболее умелый и неприступный для смертных сил; чтобы противостоять ему, каким оружием должен быть вооружен этот несчастный человек, чем должен защищаться, дабы его не постигло незамедлительное уничтожение? Павел говорит нам (Еф. 6:17), что единственный меч, которым можно победить врага, – это Слово Господа. И потому душа, лишенная Слова Божьего, безоружная предается сатане на разрушение. Не будет ли тогда первейшей целью врага вырвать меч из руки солдата Христова? И первейший способ, которым враг попытается сделать это, будет таким: вызвать сомнения в том, что слово, на которое опирается человек, есть Слово Божье, а не просто слово человеческое. Что же тогда вы сделаете для этого несчастного? Предложите ли вы ему поискать образованных людей, которым он сможет довериться? Но враг не даст ему и дыхания перевести в этой битве. Ибо как только враг вынудит человека полагаться на других людей, он уже не остановится и постоянно будет наносить удары, пока не подтолкнет несчастного к краю пропасти. Посему либо он будет побежден и отброшен без труда, либо надлежит ему оставить людей и смотреть только на Бога. Нет сомнений, что вера христианская не должна основываться на человеческом свидетельстве, поддерживаться сомнительным мнением или же полагаться на авторитет людей, но должно ей быть запечатленной в сердцах наших рукой Живого Бога, дабы никакое заблуждение или ошибка не могли уничтожить ее. Нет ничего от Христа в том, кто не стоит на сем нехитром принципе – что только лишь Бог просвещает разум наш для восприятия Его истины, что только Он Духом Своим Святым запечатлевает ее (истину) в наших сердцах и Своим засвидетельствованием истины утверждает наше сознание. Такова есть, если можно сказать так, сия полная и твердая уверенность, открытая нам Павлом, которая не оставляет места для сомнений, так что не только доводы человеческие не заставят имеющего ее колебаться, к какой партии присоединиться, но и остается он верен ей, даже если весь мир противостанет ему.

Отсюда и происходит то право судить, которое мы приписываем церкви, и желаем мы, чтобы оно осталось невредимым. Ибо как бы мир ни изменялся и ни спорил о различных мнениях, верная душа не будет столь беспомощной, чтобы не иметь верного пути ко спасению. Я и не смею мечтать о такой проницательности веры, которая никогда не ошибается в том, чтобы отличить истину ото лжи, которая никогда не обманывается; и не могу я понять надменности, которая смотрит свысока на весь род человеческий, пренебрегает человеческим осуждением и не проводит никакого различия между образованными и малограмотными. Напротив, я признаю, что благочестивые и истинно религиозные умы не всегда могут проникнуть во все Божьи тайны, а иногда и не видят очевидных вещей – Господь, без сомнения, делает это, дабы приучить их к скромности и покорности. И опять же я признаю то, что они имеют такое почтение ко всем благочестивым людям, не говоря уже о церкви, что едва ли могут себе позволить отвернуться от любого человека, в котором они открыли истинное знание Христа; так что иногда они скорее решат промедлить с осуждением, чем поторопиться и, не имея уверенности, выразить несогласие. Я только утверждаю, что пока они держатся Слова Господа, невозможно будет заманить их в ловушку разрушения, а убеждение их в истинности Слова Господа настолько сильно и надежно, что не может быть лишено силы ни людьми, ни ангелами. Я не признаю такую никчемную простоту (характерную, как Вы утверждаете, для людей грубых и невежественных), которая только и подчиняет себя мнению людей ученых.

Если только (без всяких на то оснований) не называть верой любое религиозное убеждение – упрямое и основывающееся на чем угодно, только не на Боге, – то как можно назвать верой такие колебания, которые не только легко вырываются ухищрениями дьявола из человеческого сердца, но и сами собой изменяются с ходом времени и в будущем им грозит не что иное, как исчезновение.

Что касается Вашего утверждения, будто нашей единственной целью в избавлении от этого тиранического ига было (не приведи Господь!) отвергнуть все мысли о будущей жизни и освободить себя для необузданной распущенности, – давайте справедливо сравним наше поведение с вашим. Действительно, мы допускаем многочисленные ошибки, слишком часто мы грешим и падаем; тем не менее (хоть это будет и нескромно, но зато честно) позвольте мне похвалиться тем, насколько мы превзошли вас во всяком отношении, не говоря уже о Риме, знаменитом обиталище «святости», которое, порвав в клочья узы чистой дисциплины и поправ всякую честь, настолько переполнилось всякого рода беззакониями, что едва ли нечто подобное по своей гнусности было ранее. Нам надлежало, без сомнения, подвергнуть себя таким многочисленным рискам и опасностям, чтобы, наследуя пример церкви, не прибегать к такой степени умеренности. Но нет у нас ни малейшего возражения, что той дисциплине, которая была утверждена ранними канонами, надлежит оставаться действенной и сегодня, быть верно и точно исполняемой; и мы всегда говорили о том, что в том жалком состоянии, в котором церковь находится сегодня, она оказалась благодаря лишь своей слабости к предметам роскоши и выдаче индульгенций. Ибо тело церкви, дабы быть единым, должно связываться воедино дисциплиной, как сухожилиями. Но как у вас соблюдается такая дисциплина и насколько вы ее желаете? И где те древние каноны, которые, как уздечки, удерживали епископов и пресвитеров ради исполнения ими своих обязанностей? Как избираются ваши епископы? Какие испытания проходят? Какую проверку? Кто заботится о них? Кто предостерегает? Как их рукополагают на служение? В каком порядке? Какова церемония этого? Они только лишь приносят официальную присягу, что будут исполнять пастырское служение, и это, несомненно, приводит лишь к еще одному лжесвидетельству, которое добавляется к их беззакониям. И хватаясь за должности в церкви, они наделяются властью, ничем не ограниченной, чувствуют себя свободными делать все в свое удовольствие; и можно сказать, что между пиратами и разбойниками больше справедливости и порядка, больше уважения к закону, нежели во всей вашей партии.

Но поскольку в завершение Вашего письма был представлен человек, выступающий в нашу защиту, и вы изобразили нас защищающимися в судилище Божьем, я без всяких сомнений приглашаю вас встретиться со мною в таком судилище[2]. Ибо таково наше понимание истинности нашего учения, что придерживающемуся его не надо содрогаться от страха перед небесным Судией, от Которого, в чем нет ни малейшего у нас сомнения, сие учение и произошло. Он не будет предаваться тому легкомыслию, которым Вам угодно – совсем не к месту – веселить себя. Что может быть более неуместным, чем, придя в Божье присутствие, выдумывать всевозможные глупости и выстраивать против нас абсурдную защиту, которую ждет незамедлительное поражение. Но благочестивые умы, размышляющие о дне суда, не будут предаваться насмешничеству на эту тему. Поэтому, отложив всякие фривольности, давайте подумаем о том дне, в ожидании которого человеческий ум всегда должен пребывать в готовности. И давайте же помнить, что хотя все верные желают этого дня, все же безбожников, нечестивых, а также презирающих Бога день этот должен приводить в смятение. Давайте обратим слух наш к звукам труб, которые услышаны будут даже мертвыми в могилах. Давайте направим наши мысли и разум к такому Судье, который одним лишь сиянием Своего лица раскроет все обманы, откроет все тайны человеческого сердца, а дыханием Своим поразит нечестивых. Подумайте же ныне, какой серьезный ответ Вы должны будете дать за себя и за своих сторонников. Мы не будем испытывать затруднения в том, чтобы защитить себя, поскольку истина Божья на нашей стороне. Я говорю не о нас как отдельных личностях: наша личная безопасность не в самооправдании, а в смиренном исповедании и просительной мольбе; я говорю о нашем служении, и нет ни одного среди нас, кто не мог бы сказать следующее:

«О, Господь, истинно испытал я, как тяжело и горестно было выносить обвинения людей, изводивших меня на земле; но с той же уверенностью, с которой я тогда взывал к Твоему суду, сейчас я предстою пред Тобой, ибо знаю, что на Твоем суде всегда царствует истина – та истина, благодаря уверенности в которой я  отважился на то, что сделал в Твоей церкви, и благодаря помощи которой смог достичь всего, чего достиг в этом. Они обвинили меня в двух из наихудших преступлений – ереси и расколе. И ересь была в том, что я осмелился протестовать против догм, выдуманных ими. Но что я мог сделать? Из Твоих уст я услышал, что нет другого света истины, который направил бы наши души на путь жизни, кроме того, что был зажжен Словом Твоим. Услышал я, что любые домыслы человеческого разума о Твоем величии, о поклонении Твоей Божественности и о тайнах Твоей религии – все это суета. Услышал я, что утверждение ими в церкви учений, порожденных человеческим разумом, вместо Слова Твоего есть кощунственная наглость. Но когда обратил я глаза свои к людям, то увидел преобладание совсем других принципов. Те, которых считали руководителями веры, никогда не понимали Твоего Слова и не весьма пеклись о нем. Они лишь запутывали несчастных людей странными учениями и вводили их в заблуждение всевозможными глупостями. А среди самих людей наивысшим поклонением Слову Твоему было преклонение перед ним на расстоянии, как перед чем-то недоступным, и воздержание от его исследования. По причине такого бездействия пастырей и такой глупости людей повсеместно процветали губительные заблуждения, ложь и суеверие. И действительно, они называли тебя единственным Богом, но при этом славу, которая по праву принадлежит Тебе, они отдавали другим. Они измыслили себе столько же богов, сколько было у них святых, которым они решили поклоняться. Да, Христу они поклонялись как Богу и продолжали называть  Спасителем, однако там, где Ему надлежало отдавать честь, Он оставался почти без почести. Ибо Его добродетели были расхищены и Он проходил незамеченным в толпе святых, как малейший из них. Не было ни одного, кто бы должным образом помыслил о том, что собою представляет та единственная жертва, которую Он принес на кресте и которою Он примирил нас с Собой; ни одного, кто бы помыслил о Его вечном священстве и связанном с этим ходатайстве; ни одного, кто бы возложил все свое упование лишь на Его праведность. Уверенная надежда в спасении, заповеданная Словом Твоим и основанная на нем, почти исчезла. Более того, считалось  глупым высокомерием (или, как они говорили, самомнением) доверять Твоей благости и праведности Твоего Сына и через это доверие обретать несомненную и твердую надежду на спасение.  Богохульными мнениями вырваны были с корнем основные принципы  учения, которое Ты преподал нам в Своем Слове. Истинное значение крещения и Вечери Господней также было запятнано и поражено многочисленной ложью. И затем, когда все, нанеся оскорбление Твоей милости, возложили все упование на добрые дела, когда добрыми делами они стремились заслужить Твое благоволение, получить оправдание, искупить свой грех и умилостивить Тебя (а все это умаляет и лишает действенности добродетель Христова креста) – даже тогда все равно они оставались в неведении относительно сущности добрых дел. Ибо они, словно и вовсе не были наставлены в праведности законом Твоим, придумали себе множество бесполезных фривольностей для приобретения Твоей благосклонности; и они настолько кичились этим, что по сравнению с этими фривольностями они  практически презрели мерило истинной праведности, о которой говорит Твой закон, – вот до какой степени человеческие желания, захватив господство, умалили если не веру в предписания Твоего закона, то по крайней мере их авторитет. Дабы я смог уразуметь это, Ты, Господь, излил на меня свет Твоего Духа; чтобы понял я, насколько нечестивыми и несущими лишь вред были они, Ты принес пред мои очи свет Твоего Слова; чтобы я мог питать отвращение к ним, как они того заслуживали, Ты пробудил и тронул мою душу. Но когда представлял я свое учение, – видишь Ты (и так провозглашает моя совесть), – не было у меня намерения выходить за пределы, установленные всеми Твоими слугами. Когда я был уверен, что услышал что-то из Твоих уст, желал я верно передать это церкви. Несомненно, целью моего усердного труда было сияние славы Твоей благости и справедливости и рассеивание тумана, скрывавшего ее, раскрытие всей добродетели и благословения Христовых. Ибо я полагал, что было бы нечестием оставить во тьме то, для размышления о чем мы были рождены. Также я думал, что истины, величие которых не может выразить ни один язык, не должны провозглашаться искаженно. Я без колебаний сосредотачивался на тех темах, от которых зависит спасение моих слушателей. Ибо не может обманывать Слово, провозглашающее: «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Иоан. 17:3).

Касательно их обвинения в том, что я  оставил церковь, нет ничего, в чем бы совесть моя обличала меня, если только беглецом не считать того, кто, видя солдат в беспорядочном бегстве и рассеянии и в оставлении своих позиций, поднимает знамя командира и приказывает им вернуться на поле сражения. Ибо, Господи, все Твои слуги были рассеяны, так что не было у них никакой возможности услышать приказ, но они почти забыли своего руководителя и свое служение, и свою военную присягу. А чтобы собрать их вместе, когда они были в таком рассеянии, я поднял не чуждое знамя, но благородное знамя Твое, за которым мы должны следовать, если хотим быть причислены к народу Твоему.

Затем я был атакован теми, которые, вместо того чтобы помогать другим оставаться на своих позициях, увели их с пути истинного, и когда я решил не хранить молчание, они с жестокостью противостали мне. И привело это к печальной суете и суматохе, вспыхнула полемика, за которой последовал раскол. На ком лежит такая вина – Тебе решать, о Господь. Всегда, словами и делами, я подтверждал, как сильно был я за единство. Однако я выступаю  за такое единство церкви, которое должно начинаться и завершаться в Тебе. Ибо когда Ты заповедовал нам мир и согласие, то показывал, что они могут зиждиться только на Тебе. Но если бы я  желал быть в мире с теми, кто называет себя главою церкви и столпами веры, то для этого пришлось бы мне отказаться от истины Твоей. Я верил, что готов претерпеть все что угодно, но не склониться к такому бесчестному соглашению. Ибо Сам Помазанник провозгласил, что небо и земля прейдут, а Слово Твое будет пребывать вечно (Матф. 24:35). Я не считал, что отступил от Твоей церкви только потому, что воевал с этими вождями; ибо Ты предостерег меня через Сына Твоего и апостолов, что главенствующее место будет занято людьми, с которыми я никоим образом не должен искать согласия. Не о чуждых людях, но о тех, которые должны пасти овец своих, говорил Христос, что они придут как лютые волки и лжепророки, а также предупредил остерегаться их. Должен ли я помогать тем, которых Христос предписал мне остерегаться? И апостолы говорили о том, что у церкви Твоей не будет более смертельного врага, чем те, которые утаили себя, прикрывшись служением пастырским (Матф. 7:15; Деян. 20:29; 2-е Пет. 2:1; 1-е Иоан. 2:18). И почему должен я сомневаться в том, чтобы отделиться от тех людей, которых меня предупреждали остерегаться как врагов? Перед моими глазами были примеры Твоих пророков, имевших подобные разногласия со священниками и пророками их дней, хотя те, несомненно, были руководителями церкви среди израильского народа. Но пророков Твоих не называют раскольниками, ибо, желая возродить религию, пришедшую в упадок, они не отказались от своих намерений, несмотря на неистовое противостояние. И они пребывали в единстве церкви, хотя подвергались проклятьям нечестивых священников и считались недостойными пребывать среди людей, тем паче среди святых. Утвержденный их примером, я упорно продолжал свое дело. В вину мне поставили бегство, самовольное оставление церкви, мне угрожали, однако сие меня никоим образом не отпугивало, не ослабляло моего упорства и смелости противостоять тем, кто под видом пастырей изнурял Твою церковь более чем нечестивой тиранией. Совесть моя говорила мне, каким сильным было мое стремление к единству церкви, если только оно скрепляется Твоей истиной. И поскольку не я был причиной дальнейших волнений, нет оснований для того, чтобы их вменять мне в вину.

Ты, Господь, знаешь, а также и деяния мои свидетельствовали людям о том, что единственное, о чем я просил, – дабы все споры разрешены были через Слово Твое и таким образом обе стороны могли объединиться для установления Твоего Царства; и я  не противился тому, чтобы мир в церкви был восстановлен даже ценой моей головы, ежели было бы установлено, что это я  внес ненужное смятение. А что же наши противники? Разве они тотчас же, как безумцы, не взялись за огонь, мечи и виселицы? Разве они не решили, что их безопасность отныне может поддерживаться единственно оружием и жестокостью? Разве они не подстрекали всех к ярости? Разве они не отвергли все пути примирения? И это привело к тому, что вопрос, который можно было бы разрешить дружелюбно, перерос в такое соперничество. Но хотя в таком замешательстве людские мнения и были различными, я свободен от всякого страха сейчас, когда мы предстоим пред Твоим судом, где справедливость и истина не могут не быть на стороне невинных».

Таково, Садолето, наше моление – вовсе не похожее на фантазии, придуманные Вами для отягощения нашего дела, – и совершенная истинность его известна всем людям даже сейчас, а в последнее время будет провозглашена всему творению.

И те, кто был наставлен нашим учением и поддерживал нас, будут знать, что им говорить в свое оправдание, поскольку каждый из них будет готов к защите:

«Господь, я, как был научен еще с детского возраста, всегда исповедовал христианскую веру. Но поначалу не было у меня никакой иной причины для веры моей, кроме причин, тогда преобладавших. Слово Твое, которое должно быть светильником для всего народа Твоего, было отнято или по крайней мере сокрыто от нас. И чтобы мы не стремились к большему свету, нашему разуму была привита мысль, что исследование сокрытой Божественной философии было поручено лишь немногим, с которыми другие могли советоваться как с оракулами, и что наивысшее знание, которое приличествует плебейским умам, – это подчинение себя послушанию церкви. Начальные знания, в которых я был наставлен, были таковыми, что не могли надлежащим образом подготовить меня к истинному поклонению Твоей Божественности; они не выстлали предо мною путь уверенности во спасении, равно как и не подготовили меня к исполнению обязанностей христианской жизни. Да, я научился поклоняться только Тебе одному как моему Богу, но поскольку истинный путь поклонения был неизвестен мне, споткнулся я у самого порога. Я верил, как был научен, что смертию Сына Твоего искуплен я от вечной смерти, но то искупление, о котором я помышлял, было недостижимым для меня. Я ожидал будущего воскресения, но ненавидел мысль об этом, ибо представлялось мне это ужаснейшим событием. И чувство это овладевало не только мною, но происходило от учения, которое тогда повсеместно излагали людям христианские учители. Да, они проповедовали Твое милосердие, но ограничивали его теми, кто должен был заслужить его. Помимо этого, примирение такое они связывали с  праведностью по делам, так что только тот якобы получает милость Твою, кто примиряется с Тобой посредством дел. Между тем они не утаивали того факта, что мы суть жалкие грешники, что мы часто терпим неудачи из-за немощи нашей плоти, и поэтому надлежит милости Твоей быть общим пристанищем спасения для всех; но способ приобретения спасения, на который они указывали, – это искупление грехов пред Тобою. А само искупление в том состояло, чтобы, прежде всего, исповедать все грехи священнику и молить о прощении и отпущении грехов; во-вторых – добрыми делами изгладить наши плохие деяния из Твоей памяти. И наконец, чтобы окончательно выполнить все, чего от нас требуют, надлежало нам добавить к сему пожертвования и акты покаяния. А поскольку они представляли Тебя строгим судией и взыскательным мстителем за несправедливость, показали они и то, насколько устрашающим должно быть Твое присутствие. Посему они просили нас обращаться сначала к святым, чтобы по заступничеству их Твое Величие поддалось уговорам и было благосклонно к нам.

Однако, совершив все это, я не нашел успокоения и был слишком далек от истинного спокойствия совести; ибо, когда я погружался в себя или возносил разум свой к Тебе, непомерный ужас охватывал меня – ужас, от которого ни пожертвования, ни акты покаяния не могли меня избавить. И чем больше я исследовал себя, тем острее становилось жало, истязавшее меня так, что единственным утешением, которое оставалось мне, было обманываться забвением. И все равно, не имея ничего лучшего, я продолжал оставаться на том пути, на который встал, когда – подумать только! – зародилась другая форма учения, которая не уводила нас от христианского вероисповедания, но возвращала его к первоисточнику и словно очищала от чуждого и восстанавливала его первоначальную чистоту. Возмущенный такой новизной, я лишь неохотно прислушивался к этому учению, и сначала, должен признать, сильно и страстно противостоял ему; ибо (таково есть упорство или бесстыдство, с коими людям свойственно настаивать на пути, на который они однажды встали) много трудов потребовалось мне, чтобы признать, что всю свою жизнь пребывал я в невежестве и заблуждении. Одно в особенности привело меня к неприятию этих новых учителей, а именно мое почитание церкви. Но как только я обратил к ним свой слух и позволил себе быть научаемым, я понял, что безосновательным был мой страх умалить величие церкви. Ибо они напомнили мне, насколько велико различие между расколом церкви и стремлением исправить те ошибки, которыми она была заражена. Они благородно говорили о церкви и выявляли величайшее желание содействовать ее единству. И чтобы все не выглядело так, будто они играли понятием «церковь», они показали, что не было ничего нового в том, что антихристы занимают место пастыря. Они приводили множество примеров этого, которые свидетельствовали о том, что целью их было назидание церкви и что делали они то же, что и служители Христовы, которых мы сами относим к  числу святых. Дабы иметь больше свободы в выступлениях против римского понтифика, которого люди почитали наместником Христа, преемником Петра и главой церкви, они прибегали к таким оправданиям: подобные титулы по сути своей пусты, и глаза благочестивых людей не должны быть настолько ослеплены ими, чтобы не отважиться смотреть на них и видеть  действительность. Папа вознесся до такого высокого положения тогда, когда мир был погружен в невежество и праздность, будто в глубокий сон, – и он не был ни назначен главою церкви Словом Божьим, ни посвящен так, как того требуют законы церкви: напротив, он избрал сам себя по своей же собственной воле. Более того, тиранию, которую он развязал против Божьего народа, не должно было терпеть, если мы желали сохранить Царство Христа между нами.

И у них не было недостатка в самых сильных доводах,  дабы отстоять свои положения. Прежде они опровергли все то, что обычно приводилось для утверждения превосходства папы. Убрав все эти «подпорки», по Слову Божьему, они повергли его с горделивых высот. И  смогли ясно показать как образованным, так и людям простым, что с появлением папского примата истинный порядок церкви исчез; ключами, на которых строилась дисциплина в церкви, пользовались скорее во вред; христианская свобода пала; Царство Христово повержено. Более того, дабы затронуть мою совесть, сказали они, что я не могу спокойно попустительствовать всему этому так, будто все сие меня не касается; что так далек Ты от покровительства любой сознательной ошибке, что даже тот, кто был совращен с пути истинного простым невежеством, не заблуждается безнаказанно. Это они доказали словами Твоего Сына (Матф. 15:14): «…а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму».

После этого разум мой готов был внимать, и – будто свет пролился на меня – пришло ко мне осознание, в каком же заблуждении я погряз  и насколько поддался я осквернению и загрязнению. Будучи безмерно обеспокоен своим жалким состоянием, а еще более тем, что угрожало мне в будущем – вечною смертью, я из чувства долга сделал своей первоочередной целью ступить на Твой путь, подвергая осуждению свою прошлую жизнь (не без стенаний и слез). И сейчас, о Господь, что же еще остается такому жалкому человеку, как я, кроме как вместо самооправданий убедительно молить тебя о том, чтобы не судил по заслугам то ужасное оставление Твоего Слова, от которого ты, наконец, избавил меня по Своей чудесной милости».

Ныне же, Садолето, если желаете, сравните эту мольбу с той, что Вы вложили в уста своего плебея (Кальвин имеет в виду выдуманного Садолето человека, выступающего в защиту реформаторов (см. выше) – прим. пер.). Будет странно, ежели Вы начнете сомневаться в том, какой из сих отдать предпочтение. Ибо на волоске висит безопасность того человека, оправдание которого сводится лишь к тому, что он постоянно оставался верным религии, которая была передана ему праотцами. Ведь в таком случае и иудеи, и мусульмане, и сарацины смогли бы избежать Божьего суда. Так оставим пустые препирательства на судилище, который состоится не для того, чтобы одобрить авторитет человека, но для того, чтобы осудить всю плотскую суету и ложь и оправдать только Божью истину.

Если бы я был расположен спорить с вами по пустякам, то в каком свете выставил бы я даже самого известного из ваших теологов – не говоря уже о папе, или кардинале, или любом преподобном прелате из вашей клики (и Вы хорошо знаете, в каких красках можно было бы описать нравы почти любого из них, даже не прибегая к изобретательности)? Дабы осудить его, мне не надо было бы выдвигать сомнительные предположения против него или изобретать ложные обвинения. Достаточно было бы уже тех доводов, справедливость которых несомненна. Но, дабы не показалось, что я делаю то же, в чем обвиняю вас, я отказываюсь от этого. Я только убеждаю этих людей вникнуть в себя и подумать о том, насколько верно они питают христианский народ, который не может иметь никакой другой пищи, кроме Слова своего Бога. И чтобы они не слишком тешились (ибо ныне играют свою роль под громкие аплодисменты и большей частью одобрительные отзывы), пусть они помнят о том, что еще не достигли конца, – ведь там, безусловно, у них уже не будет театральных подмостков, где бы они могли безнаказанно напустить дыма и хитростью заманить доверчивые умы, но там они падут или устоят по решению Самого Бога, Чей суд основывается не на народной молве, а на Его неизменной справедливости, и Который не только будет знать деяния каждого человека, но также подвергнет испытанию искренность или беззаконие каждого сердца, сокрытые от людей. Я не осмелюсь говорить обо всех без исключения; и все же скольким из них совесть говорит о том, что, выступая против нас, они продаются и служат людям, а не отдают служение свое Богу?

Хотя и во всем письме своем Вы обходитесь с нами немилосердно, но в самом конце его Вы уже откровенно выпускаете самый яд своей злобы против нас. И хотя Ваши обличительные речи никоим образом не задевают нас и мы уже частично дали на них ответ, все равно я спрашиваю Вас: что заставило Вас обвинить нас в алчности? Думаете ли Вы, что наши реформаторы были настолько глупы, чтобы не понять, что с самого начала они встали на путь, который не принес бы им выгоды и прибыли? И когда они обвинили Вас в жадности, разве не осознавали они, что тем самым должны связать себя сдержанностью и умеренностью, если не хотят, чтобы даже дети высмеивали их? Когда они показали, что искоренить жадность можно через освобождение пастырей от их чрезмерного богатства, для того чтобы они могли иметь больше свободы для заботы о церкви, – разве тем самым они сами добровольно не закрыли для себя путь к богатству? Ибо к каким богатствам они теперь могли стремиться? Что же! Разве не самой короткой дорогой к богатству и почитанию было бы для них согласиться с вами на тех условиях, которые были изначально предложены? Сколько тогда ваш понтифик заплатил бы многим за их молчание? Сколько он заплатил бы за это даже сегодня? Если ими хоть в малейшей мере руководила алчность, то почему же они отсекли всякую надежду на то, чтобы улучшить свое существование, и предпочли оставаться вечно в жалком положении, вместо того чтобы обогатить себя без труда в мгновение ока? Может, и здесь, по Вашему мнению, они находятся в плену у тщеславия? Я не вижу, какие у Вас есть основания для этого очередного грязного намека, ведь те, кто с самого начала вовлечен в это дело, не могли рассчитывать ни на что, кроме презрения всего мира, а те, кто уже позднее присоединился к нему, сознательно и добровольно подвергли себя бесконечным оскорблениям и брани со всех сторон. Но где же тут обман и злой умысел? Нас невозможно  заподозрить в подобном. Говорите о таком лучше в своей священной консистории, где они пускаются в ход каждый день.

Поскольку тороплюсь я завершить сие послание, я вынужден оставить без внимания Ваше ложное обвинение в том, что, полагаясь только лишь на собственное суждение, во всей церкви мы не находим ни одного, кому должно отдавать почтение. Я уже в достаточной мере показал, что это клевета. Ибо хотя мы верим, что только Слово Божье следует принимать без всяких сомнений и оговорок и что отцы (церкви) и соборы обладают авторитетом лишь настолько, насколько согласуются со Словом, – мы, подчиняясь Христу, все еще отдаем отцам и соборам ту честь, которая надлежит им.

Но самое серьезное обвинение из всех – это обвинение нас в попытках разделить Невесту Христову. Будь это правдой, Вы вместе со всем миром могли бы считать нас обезумевшими. Но я не приму сие обвинение, пока Вы не докажете, что Невеста Христова разделена теми, кто желает представить ее Христу целомудренной девой, теми, кто вдохновлен святым усердием сохранить ее безупречной для Христа, теми, кто, видя, что испорчена она соблазнителями, призывает ее к супружеской верности, теми, кто без колебаний начал войну против всех прелюбодеев, уличив их в соблазнении. И что же, как не это, мы делали? Разве не ваши группы в церкви не только пытались осквернить, но и действительно осквернили ее целомудрие сомнительными учениями? Разве ваши многочисленные суеверия не сделали из нее блудницу? Разве не была она растлена отвратительнейшим видом прелюбодеяний – поклонением образам? И по причине того, что не позволили мы вам оскорблять святую горницу Христову, о нас говорят как об искалечивших Его Невесту! Но я говорю Вам, что разрывание, в котором Вы ложно обвиняете нас, можно ясно наблюдать среди вас самих – разрывание не только лишь церкви, но и самого Христа, который при этом ужасно терзаем. Как может церковь твердо держаться за своего Жениха, когда Ему угрожает опасность? Ибо где надежность Христова, когда слава Его справедливости, и святость, и мудрость перенесены в другое место?

Однако кажется, что прежде чем мы вызвали раздор, царило спокойствие и совершенный мир. Еще бы! Среди пастырей, а также и среди обычных людей бездействие и леность привели к  отсутствию каких-либо споров и разногласий относительно религии. Но в школах – с какой охотой там пререкались софисты? Посему Вы не можете отнести к своим заслугам сохранение спокойствия в царстве, когда единственной причиной такого спокойствия было молчание Христа. Я признаю, возрождение Евангелия принесло серьезные диспуты туда, где прежде царило молчание. Однако сие несправедливо приписывается нашим реформаторам, которые действиями своими не желали ничего, кроме того, чтобы религия была возрождена, а церкви, разбросанные и рассеянные, собрались вместе в истинном единстве. И если даже говорить не о прошлом, а о настоящем, то на какие жертвы они не были готовы пойти, лишь бы обеспечить мир для церквей[3]? Но противостояние ваше сделало тщетными все их усилия. Ибо если они со своей стороны желают мира, вместе с которым Царство Христово могло бы процветать, а вы со своей стороны полагаете, что все, приобретенное для Христа, потеряно для вас, то нет ничего удивительного в вашем неистовом сопротивлении. И вы обладаете талантами, благодаря которым в один день можете ниспровергнуть все то, что делали они для славы Христовой многие месяцы. Я не буду отягощать Вас многими словами, ибо одного слова достаточно для пояснения сути дела. Наши реформаторы предложили дать отчет о своем учении. Если мы не правы, то подчинимся. Так чья вина в том, что церковь не наслаждается совершенным миром и светом истины? А теперь идите и обвините нас в бунтарстве и нарушении спокойствия церкви!

Однако (говорю, дабы Вы не упустили ничего, что могло бы причинить вред нашему делу), поскольку за эти несколько лет поднялось множество сект, Вы с Вашей обычной прямотой обвиняете в этом нас – и только посмотрите, с какой беспристрастностью или даже благовидностью! Если мы и заслужили ненависть, то и имя христианина заслужило ее в прежние времена от нечестивых. Посему либо перестаньте докучать нам этим, либо открыто признайте, что христианской религии, вызвавшей столько волнений в мире, надлежит быть искорененной из памяти людей! Это не должно причинить вреда нашему делу – не более, чем то, как сатана всячески пытался препятствовать труду Христа. Лучше подумайте о том, какая из сторон преданно сопротивлялась всем возникшим сектам. Очевидно, что пока вы бездействовали и погрузились в сон, мы одни приняли на себя весь удар.

Пусть Господь дарует Вам, Садолето, и всем, кто на Вашей стороне, понимание того, что истинные узы церковного единства могут существовать только тогда, когда Христос Господь, примиривший нас с Богом Отцом, соберет нас из рассеяния в общение Его Тела, дабы через Его Слово и Духа могли мы быть едиными сердцем и душею.

Страсбург, 1 сентября 1539 года.


[1] Кальвин имеет в виду причащение только под одним видом: миряне могли получать только хлеб, но не вино.

[2] В своем послании к городскому совету Женевы Садолето изложил ход защиты, к которой, по его мнению, прибегли бы реформаторы, если бы им пришлось оправдываться в своей «ереси» и расколе перед Богом – Прим. пер.

[3] Скорее всего, Кальвин здесь ссылается на собрание, которое проводилось во Франкфурте в феврале 1539 года перед заседанием имперского парламента и было посвящено изучению возможности компромисса и сохранения единства. Кальвин посетил это собрание вместе с Буцером и Стурмом из Страсбурга и впервые встретился там с Меланхтоном, с которым они стали близкими друзьями – Прим. перев.

Комментарии (1)

 

  1. Вот это письма писали раньше, не то, что сейчас. Спасибо за перевод. Это титанический труд.

Оставить комментарий

Confirm that you are not a bot - select a man with raised hand: